ЩГ Великой Победе - 70 лет!

в полушубках через несколько часов прямо с ходу должны пойти в бой против танков, обстановка казалась тревожной.

—    По вагонам, — приказал командир, и команда, тоже передаваемая вполголоса, покатилась вдоль теплушек.

Без сигналаЖаринов открыл регулятор. Лязгнули буфера. Поезд был не очень тяжелый и тронулся с места легко.

В будке стоял полумрак. Горели только крошечные фитильки у манометра и водомерного стекла: паровозные бригады строго соблюдали светомаскировку. К такому освещению успели привыкнуть; по ночам в зимние холода в будке машиниста закрывали и затягивали брезентом двери и становилось даже уютно. На этот раз не было ни тепла, ни уюта: будку продувал сильный ветер.

Жаринов держал большую скорость. Ветер бил сбоку, обжигая лицо, с воем врывался в будку. Люди молчали. Только время от времени раздавался голос Феди Нечушкина:

—    Зеленый!

—    Зеленый! — повторял Жаринов, и снова — только грохот, всхлипывание тормозного насоса да вой ветра.

Промчался поезд километр-полтора, и опять голос Нечушкина:

—    Зеленый!

—    Зеленый!

Поезд шел с большой скоростью, и ничто не предвещало беды. Федор поминутно подбрасывал уголь в топку, и перед каждым броском лопаты кочегар Ефим дергал рычаг, рывком раздвигая топочные дверцы. Движения людей были ритмичны и синхронны, как у хорошо отлаженного механизма.

Если поезд пускают на правах курьерского — значит, и скорость машинист обязан держать максимальную. Жаринов взял от паровоза все, что могла дать машина. Пар опять начал садиться, но его это не очень беспокоило: уже показался входной светофор Подлипок, а дальше спуск до самых Луховиц, состав понесется по инерции, не расходуя пара. Пока снова придется открывать регулятор, давление поднимется до красной черточки на манометре.

Миновав Подлипки, Жаринов закрыл регулятор. Состав мягко покатился с горки, набирая скорость. Машинист смотрел вперед, вслушивался в стук дышел, и то ли показалось ему, то ли действительно вмешался в этот грохот тонкий посторонний звук. Появился и исчез, но через минуту повторился: тоненький, одинокий, будто молоточком ударяли по бандажу.

Грохот паровоза для машиниста — не хаос звуков, а отчетливо улавливаемый каждый в отдельности голос десятков механизмов. Они не сливаются, как для непривычного уха, а слышатся совершенно раздельно, и, если исчезнет один из них или появится новый, машинист тотчас услышит. По выхлопу из дымовой трубы точно определит, какая отсечка, мгновенно услышит стук подшипника и без труда узнает, какой именно стучит, уловит любое изменение работы пресс-масленки по звукам трещотки. И если подозрительным покажется поведение любого из агрегатов, машинист будет слышать и воспринимать только звуки этого агрегата. Общий грохот ему не помешает выделить тот единственный звук, который интересует его в данную минуту. И ничего особенного в этом нет. Уловит же дирижер фальшь любого из десятков инструментов звучащего оркестра.

Высунувшись из окна, Жаринов смотрел на колеса и дышла, хотя в такой темноте ничего не мог разглядеть. И когда он так смотрел, ведущее колесо сверкнуло огненным кругом, будто приложили резец к наждачному точилу. Искры, похожие на бенгальский огонь, опоясали на миг обод колеса и исчезли. Снова стало темно, вроде ничего не случилось.

И тонкий звук, и эти искры, взявшиеся неизвестно откуда, для паровоза были посторонними, чужими и страшными. Возможно, они не повторятся больше, но столь же вероятно, что вот сейчас загремят дышла и их скрутит, изуродует непонятная сила.

Ветер противно завывал, и казалось, он тоже имеет отношение к огненному кругу.

Жаринов схватился за рукоятку тормозного крана. Это было инстинктивное, безотчетное движение, подобное тому, какое вызывает у человека чувство самосохранения при внезапной опасности.

Но и логика подсказывала то же самое: надо немедленно остановиться, проверить машину.

Но как же останавливать такой поезд? Это ведь не автомобиль: остановил, обошел вокруг и поехал дальше. Остановить поезд — значит потерять много времени. Остановиться на перегоне — вообще стыд и позор для машиниста, а задержать такой эшелон... Потом сам себя загрызешь. От обиды и боли. Будто совершил предательство. Может быть, просто случайный камень или кусок железа невесть какими судьбами попал на бандаж и его метнуло по кругу, вышибая искры? Хорошо бы так. А если что-то серьезное? Случайный предмет мог застрять где-то и вот-вот свалиться на кулисный механизм или еще куда-нибудь да натворить дел. Надо останавливаться... Прибегут испуганный главный, командиры истребителей танков: «Что случилось? Почему встали?» Как отвечать им? Может быть, то время, которое он потеряет, только и есть в запасе у бойцов, чтобы занять огневые рубежи. Потеря его может стоить многих жизней. Этого времени может оказаться достаточно, чтобы прорвались к Москве танки.

Подобных мыслей у Жаринова не было. У него не было времени рассуждать. Но он как бы ощущал их в себе одновременно все, вместе взятые. Еще до того как сверкнул огненный круг, с той минуты, как он повел этот эшелон, они заполнили его и жили в нем. Не отчетливые мысли, выражаемые словами, а нечто единое, трудно объяснимое, рождающее чувство величайшей ответственности. Даже на подвиг идет человек, в критическое мгновение отдавая жизнь, не анализируя происходящего, не раздумывая, но и не безотчетно, как порою кажется, не в слепом порыве, а именно потому, что внутренне готов к подвигу и решение жертвовать собой или нет уже от него не зависит. Оно подготовлено заранее всем ходом его жизни, его натурой, всей суммой малых и больших явлений, порождающих любовь к Родине.

У Жаринова не хватило силы воли повернуть тормозную рукоятку. Он только сжал ее в кулаке от бессилия. Но ехать дальше, будто ничего не случилось, он не имел права.

По всем законам Жаринов должен был остановиться, но не позволяла совесть, не хватало духу. А оставаться в нерешительности, бездействовать тоже было преступлением.

Он крикнул:

— Факел!

Федя Нечушкин не знал, что произошло, не понимал, зачем вдруг понадобился факел. Но он был опытным и дисциплинированным помощником да и по голосу своего машиниста понял: приказ надо выполнить мгновенно.

Факел — кусок толстой проволоки с комком пакли на конце — как всегда торчал в бидоне с мазутом. Федя чуть приоткрыл топочные дверцы и сунул факел в топку. Вспыхнула пропитанная мазутом пакля.

С левой стороны будки, напротив сиденья помощника, есть дверь, ведущая на узкую боковую площадку, которая опоясывает котел буквой «П». Схватив факел, туда устремился Жаринов.

У паровозников существует правило, никем не установленное, но действующее с силой государственного закона: если во время хода поезда машинист оставляет свое место за правым крылом, его занимает помощник, А за освободившееся левое крыло помощника садится кочегар, хотя по закону такие перемещения не положены.

Кочегар Ефим видел, как Жаринов быстро прошел всю левую площадку, а затем Федя увидел его на правой стороне. Площадка не вплотную прилегает к котлу. Между ними остается узкое пространство. В это пространство близ бешено вращающегося ведущего колеса и протиснулся Жаринов, встав на ребро рамы. Стоять там было неудобно и рискованно. Рядом бились тяжелые дышла, дрожала и подпрыгивала опора под ногами, стараясь сбросить человека. Одной рукой он держался за площадку, а другой водил факелом, освещая колесо и связанные с ним детали.

Поезд несся с большой скоростью, и, хотя мороз был не сильным, ветер обжигал руки: впопыхах Жаринов забыл взять рукавицы. Он стоял скорчившись на краю у самого водоворота металла,